Главы

Предотвращение нового беззакония в миг после нечестного удара; божественное вмешательство, баланс света и тьмы внутри одного рода.

Дурьодхана, сидящий на земле, опершись на руки, с полуприподнятым туловищем — как ядовитая змея с отрубленным хвостом — сверлит Кришну гневным взглядом.

Божественное присутствие Кришны, скрывавшее разрушение колесницы, и истина, раскрытая пламенем.

Смирение гнева и скорби через слово и присутствие Божественного.

Самозарождение священного пространства жертвы как врата к божественному.

Ашваттхама тянется к стальной чакре Кришны — и не может даже сдвинуть её.

Теофания власти и праведной силы, объединение Кришны и Пандавов перед решающей встречей.

Риши как живой предел, усмиряющий разрушение; божественный арбитраж между брахмастрами.

Ашваттхама, отмеченный проклятием, обречённый на вечное одиночество и разложение, бродит по непроходимым чащам.

Рудра восстает из первичных вод; бескрайние сонмы существ на земле; лучезарная, но гневная энергия Рудры уходит в недра.

Рудра поражает «сердце ягьи», и олицетворённая жертва, обратившись оленем, уносится к небесам вместе с Агни.

Мертвые стальные объятия слепого царя, крошащие железного «Бхиму»; мгновение перевёрнутой мести и спасительной хитрости.

Слепой царь, омытый водой слуг, смиренно слушает Кришну, признавая свои заблуждения и корень бед — привязанность к Дурьодхане.

Пейзаж Курукшетры как апокалиптическая панорама: трупы героев, оружие, драгоценности, хищные птицы и звери, пирующей нечисть.

Противопоставление величия при жизни и пыльной гибели; “ложе героев” как высшая, но земная конечность.

Юные невестки, с распущенными волосами и босыми, в браслетах, бредут по кровавой жиже, отгоняя шакалов и стервятников.

Диалог скорби и божественного свидетеля; мать среди трупов сыновей, обращение к Мадхаве/Мадхусудане.

Личная скорбь, нежность и беспомощность перед смертью героя.

Тело Карны, залитое кровью, лишённое дыхания, как поверженный лев/тигр; символ крушения непобедимого героя.

Мощный правитель, поверженный судьбой; дикость поля битвы и человеческая любовь, тщетно защищающая мертвого.

Солнцеподобный сын Шантану, возлегший на ложе из отточенных стрел, хранит дыхание как бессмертный; закат героя как закат солнца и рода.

Женщины Бхуришравы, окружив тело, причитают, вспоминают его доблесть и «отрезанную руку», обвиняют Арджуну и Сатьяки.

Святая слепая царица, переполненная скорбью, налагает рок на Кришну за бездействие перед взаимным истреблением родов.

Бездымные огни, как звезды в тучах; ритуал, порядок, перечисленные имена — масштабная панорама утраты.

Сострадание и божественное утешение, смена траура на принятие.