Данавы и даитьи ободряют Дурьодхану

Ночная сцена разворачивается у жертвенника: Дурьодхана сидит на циновке куша, с бледной усталостью и напряжённой неподвижностью человека на грани самоуничтожения. Рядом — низкий очаг, и языки огня рождают светящуюся богиню, торжественную и почти ласковую в жесте обращения к царю. Тёплые, янтарные отсветы окутывают лик и руки Дурьодханы, тогда как за спиной богини в глубине проступают тёмные силуэты данавов и дайтьев. Их присутствие читается как далёкое, плотное ожидание: обещание вмешательства возвращает волю в мир, но оставляет в воздухе холодный привкус тревоги. Сюжетно это момент перелома: обет суровой смерти ещё не отступил, но в сиянии богини появляется спасительная речь, превращающая отчаяние в решимость. Дурьодхана изображён не победителем и не сломленным окончательно — его поза на циновке держит и стыд, и новую готовность слушать судьбу, которая говорит через огонь. Богиня возникает из жертвенного пламени как вестница и посредница: её свет благороден и величав, однако он окружён намёком на тёмный замысел — на фоне ночи сияние выглядит не утешением, а соблазном силы. В дальнем плане тени данавов и дайтьев дают масштабу нравственного выбора: поддержка приходит не только к царю, но и к будущей войне, которую уже начинают готовить в подземной глубине.