Гнев Юдхиштхиры в битве Чекитана сражается с Крипой

На широкой пыльной равнине под палящим полуденным светом колесница Юдхиштхиры становится центром не только сражения, но и вселенского страха. Разломанный лук в руках царя и его напряженная фигура читаются как миг перелома: его праведный огонь еще не стих, но уже изменил исход боя. Рядом, на земле, повержен Шрутаю, а вокруг едва видимая волна беспорядка подхватывает отступающих воинов и знамена. На дальнем горизонте растворяются следы той грозной силы — словно небеса содрогнулись вместе с землей, тогда как солнце и дым от битвы превращают сцену в мифически строгую картину окончательного поражения. В этой сцене гнев сына Дхармы показан не как вспышка страсти, а как огненная сила, от которой трепещет сам строй войны. Юдхиштхира на колеснице воспринимается как праведный носитель разрушающего жара, подобный Агни. Разломанный лук и момент падения Шрутаю связывают символику и действие: в одном мгновении человеческая схватка оборачивается актом космического масштаба. Свет солнца в зените делает его фигуру почти неотступной, а воздух — тяжелым от пыли и гари. Вокруг царя нет героического триумфа в спокойных тонах: войско и противники отшатнулись, опустили знаки присутствия в битве, и отступление звучит как общее смятение. Масштаб сохраняется благодаря расстоянию, где герои растворяются в море фигур, но их судьбоносный узел читается отчетливо. Художественная задача решается через контраст: неподвижная монументальность Юдхиштхиры и падение Шрутаю вблизи, и распадающийся порядок вокруг. Так праведный гнев становится образом, который соединяет эпическое, нравственное и почти космологическое измерение войны.