Арджуна укоряет Юдхиштхиру

В ясном, почти спокойном небосводе внезапно проступает предвестие катастрофы: на горизонте поднимается вертикальная колонна тьмы, дождя и громовых знаков. Мир откликается на вызов оружия Нараяны не шумом битвы, а космическим содроганием — земля вспенивается, вода сворачивает своё течение, горные вершины трескаются от невидимого удара. В вершине вихря совсем малой в масштабе природы кажется фигура Ашваттхамы на колеснице: он держит поднятое оружие, а из него, как образ рёва и ржавого коня его имени, расходится призрачная волна. Вокруг заметны последствия ужаса — уходящие в страхе животные, распадающийся порядок, предельная тревога среди людей и воинских сил, будто один вопль уже перетянул равновесие мира в сторону беды. Сцена построена на резком разломе между привычной ясностью и тем, что наступает вслед за кличем Ашваттхамы: грозные знамения возникают не «после» боя, а как ответ на сам вызов. Природные явления в этой иллюстрации читаются как единый язык страха: река течёт вспять, земля вспенивается, горы получают трещину — и весь ландшафт становится свидетелем метафизического вмешательства. Образ звука, превращённого в форму, помогает почувствовать масштаб угрозы: рёв воли Ашваттхамы представлен как призрачный конь-волна, и именно он заставляет мир содрогаться так, словно трёхкратный космос отозвался на один удар. На дальнем плане война угадывается по распаду строя: колесницы и люди охвачены паникой, а животные уходят в сторону, подчёркивая, что страх общий и не выбирает, кому принадлежит. Хотя Ашваттхама показан человеком и воином, он здесь прежде всего источник стихии — скорбной, мстительной и неотвратимой, той самой, которая подготавливает дальнейшую угрозу и нравственный суд последующих слов Арджуны.