Разложение героического порядка и деградация войны

Удана как центральный огонь жертвы, пребывающий между днями и ночами, жизнью и смертью, между восходящими и нисходящими потоками.

Просветленные приносят пищу Верховному, вкушая освященное и освобождаясь; противопоставление миру чувственных удовольствий.

Божественное присутствие как внутренний источник воли, речи и направления, “водный поток” ведущий по склону.

Переход из «мирских дебрей» страстей и невежества в священный лес Брахмана.

Жертвенное животное, сбрызнутое водой, между жрецом и отшельником — сцена моральной развилки.

Ликвидация гордыни и ложной силы; победа аскетической дхармы над воинским высокомерием.

Царь-завоеватель, сидящий под огромным деревом, отворачивает взор от мира к внутренней битве.

Жадность как узел/цепь/змей, рассечённый острым мечом решимости и различения.

Парадокс владения — всё «моё и не моё»; империя, столица Митхила, дети и собственное тело как поле прозрения.

Знание как священный огонь, добытый из союза ученика и учителя через аскезу.

Момент обращения мудрецов к первотворцу за истиной.

Тело-человек как древний город: девять ворот, три нади, пять стихий, три гуны, десять чувств, ум и разум — механизм, в котором всё переплетено.