Главы

Подтверждение божественного уровня события: Нарада, сообщив весть, прощается и входит в огонь.

Махадев с трезубцем, окружённый страшными гоблинами и свитой небесных существ, пребывающий то в пещерах, то на скалистых вершинах — вне мирского климата и времени.

Брихаспати, уже вершитель богов, бледнеет из-за возвышения соперника; Индра обещает силовое решение.

На фоне нарастающей небесной грозы Самварта обещает защиту и развевает страх Марутты своей магией.

Начальная метафора глубины скорби — герой, затменный тьмой.

Кришна, в облике царственного друга и наставника, мягко просит дозволения у Арджуны/Юдхиштхиры вернуться в Двараку, озвучивая исполненную дхарму и личную верность.

Арджуна признаёт забывчивость и просит истины; Кришна обнимает, но отказывает в повторении Гиты, настраивая на иной способ постижения.

Джива в утробе в стеснении, соединение с пятью элементами — рождение как сцепка сознания и материи.

Вечная душа, входящая в материю и просвечивающая её как свет.

Внутреннее созерцание души и Сверхдуши в глубоком самадхи; отрешение чувств и растворение эго.

Вайшванара в теле как священный огонь, из которого вспыхивают семь пламен — нос, язык, глаза, кожа, уши, ум, разум — как жрецы и топливо восприятия.

Персонифицированные Нос, Глаза, Язык, Кожа, Уши, Разум и Ум в священном собрании; Ум заявляет первенство.

Пять пранических сил в образах ветров/дыханий предстоят перед Брахмой с требованием определить главного.

Удана как центральный огонь жертвы, пребывающий между днями и ночами, жизнью и смертью, между восходящими и нисходящими потоками.

Просветленные приносят пищу Верховному, вкушая освященное и освобождаясь; противопоставление миру чувственных удовольствий.

Божественное присутствие как внутренний источник воли, речи и направления, “водный поток” ведущий по склону.

Переход из «мирских дебрей» страстей и невежества в священный лес Брахмана.

Жертвенное животное, сбрызнутое водой, между жрецом и отшельником — сцена моральной развилки.

Ликвидация гордыни и ложной силы; победа аскетической дхармы над воинским высокомерием.

Царь-завоеватель, сидящий под огромным деревом, отворачивает взор от мира к внутренней битве.

Жадность как узел/цепь/змей, рассечённый острым мечом решимости и различения.

Парадокс владения — всё «моё и не моё»; империя, столица Митхила, дети и собственное тело как поле прозрения.

Знание как священный огонь, добытый из союза ученика и учителя через аскезу.

Момент обращения мудрецов к первотворцу за истиной.

Тело-человек как древний город: девять ворот, три нади, пять стихий, три гуны, десять чувств, ум и разум — механизм, в котором всё переплетено.