Великий трактат семи мудрецов

Панорама священной Меру в золотом рассвете раскрывает момент нисхождения знания: семь риши сидят в сосредоточенном полукруге, соединенные тонкими световыми связями, будто одно сердце хранит единое слово дхармы. Между небом и мудрецами нисходит Сарасвати как сияющая речь знаками и благим светом, а вдалеке проступает голос Нараяны — космическая санкция, от которой лучи тянутся к миру внизу, как поток устроенного порядка. Сцена строится вокруг главного устоя главы: истинный трактат рождается не из человеческой учености, а из божественного присутствия, принятого мудрецами как обет правды. Семь риши в тишине одновременности напоминают о «семью устами»: их единство становится образом цельности закона, который охватывает дхарму, артху, каму и мокшу. Сарасвати показана не как бытовая фигура, а как вдохновляющая сила речи: знаки и свет входят в мудрецов, освящая сказанное и превращая слово в источник долга. Далёкая эманация Нараяны звучит выше горы и над всем пейзажем, подтверждая авторитет откровения; внизу мир принимает это знание, но само событие остается величественно спокойным.