Шука внял наставлениям Нарады

На высоком плато, где тишина долины становится почти осязаемой, Шука показан далёкой фигурой, идущей к горе Кайлас. Спокойная отрешённость читается в ровном шаге и в том, как его путь сразу устремлён выше земной сцены. Солнце сияет в высоте как «вечное сияние», а тонкая золотая нить над грудью Шуки соединяет человеческое намерение с высшим светом. Внизу остаётся Вьяса, остановленный в жесте просьбы: его близость тёплым пятном присутствует рядом, но не задерживает — выбор сына уже сделан, и дорога продолжается. Эта работа удерживает главный поворот главы: услышанное учение Нарады становится внутренним решением Шуки, и он выходит из мира привязанностей без громкой драмы. Золотой луч над фигурой Шуки связывает личный уход с обещанной обителью, где нет рождения и смерти; при этом сам образ остаётся тихим и ясным. Контраст между близостью отцовской просьбы и неслышным отречением делает сцену человечески ощутимой: Вьяса остаётся, но путь сына не возвращается назад. Гора Кайлас и далёкие аскеты задают пространство освобождения, где решимость звучит не как спор, а как завершённый выбор идти дальше.