Кунти стоит не в пустом доме. Вокруг неё женщины Куру, Драупади, сыновья, слуги, дворец, род, старшие. И всё равно в этой главе её одиночество слышно почти физически: её дети уходят в лес, а она остаётся среди тех, чей дом не смог их защитить.
Драупади приходит проститься. Кунти благословляет её, просит не поддаваться скорби и особенно заботиться о Сахадеве. В этих словах нет красивой торжественности. Это материнская речь человека, который понимает: сейчас он уже не может идти рядом, не может закрыть собой дорогу, не может исправить то, что случилось в собрании.
Потом Кунти видит Пандавов в одеждах изгнанников. Она хочет идти с ними, удерживает Сахадеву, плачет, но сыновья утешают её и уходят. Видура уводит Кунти к себе. Снаружи это порядок: старшие остаются, изгнанники отправляются в лес, дворец продолжает стоять. Внутри это разрыв: мать остаётся в городе, где у её сыновей отняли дом.
Одиночество здесь не значит, что рядом никого нет. Наоборот, рядом много людей. Но Кунти оказывается среди своих так, будто её боль никому не под силу разделить. Женщины плачут, Дхритараштра расспрашивает Видуру, город тревожится. Но решение уже принято, дорога уже началась, и слова приходят слишком поздно.
Это важный опыт для человека, который чувствует себя одиноким в семье, общине, работе или кругу близких. Иногда боль усиливается именно потому, что вокруг есть люди. Они видят, советуют, сочувствуют, но не могут войти в то место, где человек несёт своё решение, свою потерю, свою невозможность пойти вместе.
Слушать эту главу стоит медленно: сначала прощание Драупади с Кунти, потом материнский взгляд на сыновей в одеждах изгнанников, затем уход Пандавов и тревожные вопросы Дхритараштры. Тогда одиночество Кунти перестаёт быть “темой” и становится человеческим местом в большой катастрофе Куру.