Скорбь царицы Читрангады

Сумеречная сцена разворачивается у воды, где лотосы стоят неподвижно, а рядом лежит Арджуна — простёртый на камне, с оружием у самой земли, словно опавший лотос после удара судьбы. Читрангада, охваченная горем, тянется к нему и обращает к Улупи требующий и умоляющий жест: в ее лице и растрёпанной скорби звучит спор о дхарме, гостеприимство победителя и вина, возложенная на чужую красоту. Поодаль Улупи сохраняет спокойную, надмирную отстранённость, едва заметно напоминая о своем происхождении мягким орнаментом и тенью, не подходящей человеческой печали. Слева Чайтравахини сидит в молчаливой позе прая — неподвижная готовность заплатить собой за восстановление нарушенного порядка. Архитектура колоннад и величественная природа делают личную трагедию частью сакральной меры: горе становится речью, а речь — обетом. На лотосовом пруду символ жизни и красоты соседствует с полной неподвижностью павшего Арджуны, из-за чего траур звучит особенно остро. Читрангада показана в момент предельного перехода от плача к требованию: ее рука и взгляд держат одновременно упрёк, мольбу и угрозу самопожертвования. Улупи предстает не как участница драмы в человеческом измерении, а как спокойная сила, к которой обращаются словами закона и верности. Поза прая Чайтравахини фиксирует исход этого мгновения: судьба определяется не только слезами, но и суровой решимостью стоять в тишине до конца.