Чьявана благословляет царя Кушику

Рассветный дворцово-садовый двор наполнен тишиной: у подножия помоста смиренно стоят Кушика и его супруга, их лица утончаются в ожидании слова риши. Сдержанные следы прошедших испытаний едва угадываются рядом, не отвлекая от главного — величавого момента провозглашения судьбы. Чьявана поднят над земным кругом, и его речь становится видением: в небе возникает огненный силуэт будущего внука, блистающий, как пламя, и отмеченный тонкими световыми знаками трех миров. Благословение превращает прежнюю тревогу испытаний в торжественную печать грядущего возвышения рода Кушики. Сцена построена на контрасте: земная скромность царской четы и небесная сила пророчества, выходящего за пределы человеческого понимания. Огонь в видении прочитывается не как разрушение, а как очищенная аскетическая мощь — образ грядущего страха и почтения во всех трех мирах. Тихие, почти незаметные напоминания об испытаниях служат фоном: смысл главы сосредоточен на развязке и благословении, которое снимает угрозу и делает ее наградой. Рассветный сад и дворцовая архитектура дают ощущение торжественной меры: пространство кажется спокойным, пока слово риши развертывает в небе судьбу всего рода.