Кунти передает Юдхиштхире послание

На дальнем плане царственная Видула стоит на возвышении, обращая суровый материнский укор к сыну, лежащему внизу в подавленном оцепенении. Ее поза и направляющий жест держат сцену в строгом ритме: слово здесь становится приказом, а слабость — тем самым состоянием, которое больше нельзя принимать. Золотой свет за ее фигурой собирается в пламя-свидетельство, едва заметно повторяющее силу речей: не жар и не битва, а вспышка решимости, от которой должно подняться сердце. Рядом тянутся террасы дворца, камень, колонны и широкий пейзаж, и потому материнский призыв звучит как закон рода и долга, обращенный к судьбе. Сцена построена на напряженном контрасте: сын, сгорбленный и сдержанный в движении, и мать, собранная, величавая, с жестом, в котором слышится упрек и требование действовать. За спиной Видулы золотые лучи напоминают факел в словах — образ пробуждения, который превращает позор поражения в повод для внутреннего перелома. Большое пространство террасы и дальнего ландшафта делает речь эпической: это не частный разговор, а напоминание кшатрийскому закону — не оставаться в унынии, когда от чести и силы зависит множество людей. Зритель воспринимает момент до движения: пока сын лежит, уже задан путь к подъему — как если бы над ним прозвучало короткое, огненное «вставай».