Санджая призывает Юдхиштхиру к миру

В иллюстрации Юдхиштхира — царь добродетели — стоит на пригорке в мягком золотистом свете, протягивая ладонь в жесте отказа от насилия и властного упрямства. Его лицо спокойно и решительно: в этом молчаливом присутствии слышится мысль главы о предпочтении мира и о том, что мир должен опираться на справедливость. Ниже простирается простор долины и извилистая река, а вдалеке поднимаются дымные, огненные вихри — метафора пожара желаний, который питается гордыней и растравляет сердца. На террасах дворца едва различимы фигуры приближённых, чья алчность разгорается, но сама природа и высота неба остаются несоразмерно больше этой человеческой страсти: так противопоставлены дхарма и огонь, возникший от масла ненасытности. Эпизод главы звучит как нравственное взвешивание: мир не должен быть ширмой для адхармы, а терпение — не слепая уступка. Юдхиштхира удерживает внутреннюю ясность, пока тревога надвигается извне. Огонь в изображении трактован не как бой и разрушение, а как аллегория всепоглощающего желания: его языки поднимаются и тянутся вверх, словно объясняя, почему ненасытность ведёт к новому беспорядку вместо насыщения и счастья. Свет вокруг царя сделан теплым и ненавязчивым, без агрессии, чтобы противопоставление работало по сути: добродетель не требует силы оружия, она заявляет о себе мерой, достоинством и готовностью выбирать мир. Далёкий дворец и маленькие силуэты советников подчёркивают масштаб притчи: человеческие амбиции — временные, а поле, река и небо напоминают о том, что судьба и последствия шире личного каприза.