Яяти оказывается среди преданных Господа

Яяти показан в миг нисхождения: над ним мерцают райские сады Нанданы, где еще ощущается блистающее блаженство, но оно уже редеет и отступает. Корона и гирлянда, знак царской славы, будто не удерживаются в воздухе, напоминая о том, как быстро иссякает накопленное. Внизу, на жертвенной арене, теплое пламя и клубящийся дым собирают вокруг себя светлых святых и преданных царей. Падение превращается не в отчаяние, а в духовный поворот: взгляд Яяти устремлен к костру как к спасительной опоре, а на краю сцены слышится приближение общего восхождения. В основе сцены — контраст двух высот: уходящего небесного сияния Нанданы и земной ясности жертвенного огня, связующего падение с праведным продолжением пути. Полет и падение прочитываются как закон кармы: величие Яяти не отменяет неизбежности, но открывает возможность выбрать дхарму. Даже в нисхождении он сохраняет достоинство и обращается к тому, что обладает внутренней ценностью. Жертвенный дым тянется вверх мягкой нитью, собирая внимание к арене и к людям, которые держат обет праведности. Там разговор главы о смирении, отказе от незаслуженного и поиске святых обретает зримый образ. Общее восхождение намечено в присутствии колесниц у края арены: обещание небесной милости здесь не отделено от нравственного выбора. Решающее — не дар, а верность истине, которую Яяти подтверждает самим взглядом и отказом от соблазна небесного блаженства.